Фрагменты дискуссии «Формирование гражданское самосознания молодежи»

Участники дискуссии: Омельченко Е.Л., Лукьянова Е.Л.., Костерина И.В., Старкова Е.В. (НИЦ «Регион», Ульяновск), Греков Е.В.(МШПИ, Москва), Нечаевский Д.Л. (ИСИТО, Самара), Луцева С.Ю., Землянская М. В. (Фонд социальных исследований, Самара), Демиденко С.Ю. (Аналитическое бюро КДМ, респ. Удмуртия), Женжеруха Е.В. (НКО «РИФ», Ульяновск)

Одним из ключевых вопросов дискуссии стала проблема участия/неучастия молодежи в различных формах гражданской активности, под которой понимается самостоятельная, не регулируемая сверху, стимулируемая собственными установками и приоритетами деятельность. В этом контексте особый интерес участников был обращен к общему определению понятий «активности» и «пассивности», а также специфике их транскрипций самими молодыми людьми.

Омельченко:

Фокус внимания – определение понятий пассивности и активности молодежи. Почему возникает вопрос взаимоотношения молодежи и государства? В чем причины включения/невключения, вхождения/невхождения молодежи в различные формы гражданской активности? И какова вообще позиция молодежи в современном трансформирующемся обществе?

Мы критично относимся к такому упрощенному пониманию молодежи, как некоей гомогенной, целостной, равной во всех своих – культурных и социальных — измерениях группе. Молодежь разная! Её нельзя представить как единую группу с одинаковыми проблемами. Думается, культурные условия являются одним из ведущих факторов, от которых зависит активная и пассивная позиция молодежи, которая в свою очередь может конструироваться как позитивно, так и деструктивно. Понятие социальной пользы — исторически очень изменчиво, так, например, под ней может пониматься участие в официально одобряемых праздниках, или «важное» (нужное, правильное) для политического режима голосование на выборах. Механически разделять социальную пользу и вред — значит следовать старой и дискредитировавшей себя парадигме конструирования молодежи исключительно в проблемном измерении, противопоставляющим «неправильную», девиантную молодежь и «правильную», «нормальную». Пассивность, то есть неучастие молодежи в инициируемых государством и доминирующими политическими силами формах активности, нельзя однозначно интерпретировать как заведомый вред социально одобряемому порядку.

Конечно, вопрос о молодежной активности/пассивности намного сложнее, и в дальнейшем мы будем еще заниматься его изучением. Пока давайте ограничимся расшифровкой понятия «пассивность» как невключение или игнорирование молодежью различных гражданских инициатив. Особенно трудно судить об одобряемом или неодобряемом, когда ни в рамках государственной идеологии, ни в контексте гражданских инициатив, ни в общественном сознании нет общепризнанных и разделяемых всеми «образцов правильной гражданской позиции». Да и в целом, согласитесь, что понятия «правильного» или «неправильного» могут быть определены только для более или менее стабильной нормативной системы, которая в настоящее время в России просто отсуствует. Скорее можно говорить о постоянном воспроизводстве во всех сферах жизни идеологии и практик «двойных стандартов».

Молодежь не только в России, но и во всем мире стала активным экономическим, культурным и социальным субъектом. От ее выбора во многом зависит общественное благосостояние и культурное развитие страны. Нужно признать, что молодежь — это один из самых мощных акторов современного рынка, особенно в индустрии производства спиртных напитков, а также рекламы, шоу-бизнеса и моды. Вся сфера потребления служит примером сверхактивности молодежи.

Обсуждаемый вопрос отражает и более общий властный кризис «определений» о том, как работать с молодежью и какие у нее есть проблемы. Молодежь, вернее различные молодежные группы, солидарности (в современном научном дискурсе), как самостоятельные и самоговорящие субъекты постоянно «ускользают» из официальной политики. Более того, в тех случаях, когда политика имеет дело с экономическими формами «участия» молодежи, можно наблюдать конкуренцию между государственными структурами, общественными организациями и коммерческими центрами за право на единоличное решение «молодежного вопроса», как, например, в ситуации с наркотизацией. Чтобы разобраться в происходящем, следует глубже понять особенности взросления современной молодежи в условиях социальных трансформаций. Пожалуй, самым значимым символом «взросления», отличающим современную российскую молодежь, является ее индивидуализм, исходящий из специфики общества риска, которое наблюдается в современной России. Постоянство неопределенности стимулирует развитие индивидуальных стратегий выживания. Конечно, структурные факторы взросления остаются чрезвычайно важными, однако подчас ни социальное происхождение, ни родительские (семейные) связи, ни место проживания или учебы, ни гендер не играют решающий роли. Индивид часто сам конструирует свою жизнь, добровольно выбирая тот или иной стиль, и в меньшей степени использует шансы предписанного статуса, рассчитывая и надеясь исключительно на свои способности и «везение». У современных юношей и девушек появилось больше выборов, но вместе с тем и больше ограничений. Помимо прежних, традиционно изучаемых барьеров взросления (классовое происхождение, биологический пол, этническая принадлежность), они преодолевают (или должны преодолевать) новые, порождаемые обществом риска. Так, все большее значение приобретает степень доступа к информационным, образовательным, культурным ресурсам. Все это дает основания говорить о новых измерениях молодежного пространства и множестве дифференциаций молодежных групп. Возможными критериями выступают образование, личностный, социальный и культурный капитал, а также доступность информационных ресурсов.

Разрывы между поколениями, которые прежними теоретиками понимались буквально, как дистанция между «старшими/взрослыми» и «младшими/молодыми», сегодня определяются более комплексно. Считается, что дифференциация происходит внутри самих поколений (как старших, так и младших), и благодаря этому формируются новые, качественно различные когорты. Так, например, наши исследования показали, что 14-летние и 16-летние ребята используют отличающиеся друг друга культурные коды и практики. Следовательно, интервал между данными возрастными группами, может быть, очень значим как для социологов, так и для тех, кто по роду деятельности занимается молодежью. Сейчас в России ситуация очень похожа на то, что происходило в Европе и Америке после Второй Мировой войны. Молодежь знает о каких-то сферах жизни намного больше взрослых, по многим позициям она скорее может научить чему-то. Скажем, она быстрее осваивает новые технологии – компьютеры, мобильные телефоны. Не будучи отягощенной советскими ценностями коллективизма, она проще адаптируется, однако при этом чувствует ответственность только за себя.

Общество постоянства неопределенности – это то состояние, которое легче воспринимается как раз молодежью, вырабатывающей специфические техники пофигизма (т.е. осознанно выжидательной и отстраненной позиции), которые строятся по принципу лотереи. Таким образом, активность сегодня ассоциируется скорее с самореализацией (самопрезентацией) и с одобрением «своими». И это становится намного более значимым, чем одобрение непонятным и далеким обществом, озабоченным политическими играми. Статус теряет свой абсолютный и стабильно-надежный социальный смысл, главными становятся «своя» среда, компания, круг знакомств, а также поддерживаемый и практикуемый стиль жизни.

В СССР понятие активности расшифровывалось иначе. При вступлении в комсомольцы, пионеры, и даже в октябрята, существовали легко опознаваемые (и кстати нетрудно запоминаемые) социальные маркеры «политической зрелости», а значит и активности. Например, знание устава, орденов Комсомола, имен членов ЦК КПСС, героев-комсомольцев и т.д. «Социально-политическое» взросление протекало внутри достаточно комфортной «социальной матки», которая позволяла «спокойно» социализироваться, проходя последовательно весь путь ступень за ступенью. Те, кто не хотел идти этой «прямой дорогой» строителей коммунизма, автоматически попадали в число «девиантов» (неформалы, стиляги, поклонники Запада, диссиденты и т.п.). Вот, например, некоторые заглавия книг той эпохи - «Неформалы – кто они, куда зовут», «Рок, брейк… что дальше?», «Формы и методы борьбы с подростковыми неформальными группами». Сегодня для нас, живущих в другой реальности, такие названия звучат не просто смешно, но и глупо. Однако от этого наследия прошлого не так просто отказаться. Клише «молодежь как социальная проблема» кочует из одной повестки дня в другую: педсоветы, родительские собрания, целые конференции посвящается данной теме.

В период перестройки, когда начали искать способы и пути работы с неформальными молодежными объединениями и движениями, возникло новое клише — «работа с молодежью», которое звучит так, как будто молодежь — это не члены общества, а почти «зверушки в зоопарке». Почему, например, никто не задается вопросом о «работе с взрослыми», которые злоупотребляют алкоголем и нередко ведут антиобщественный образ жизни?! Уверена, вряд ли кто возьмется так говорить. Разумеется, не стоит утрировать. Молодежь нуждается в патронаже взрослых, будучи в своем большинстве бесправной и маргинальной. К тому же она действительно отчуждена от большинства властных ресурсов. Однако последнее не всегда является «проблемой» самой молодежи, это скорее вопрос социального устройства в целом. Проблема же заключается в том, что государство (а вместе с ним и многие исследователи) по-прежнему относятся к молодежи как к объекту и определенному социальному (даже национальному) ресурсу, вроде газа или нефти, который необходимо грамотно использовать «в интересах общества». Установка на использование особенно заметна в необычайно развившейся индустрии шоу-бизнеса и преобладании там попсы, активно поддерживаемой как крупным бизнесом, так и государством.

Выделим некоторые общие черты, приписываемые так называемой, «современной молодой личности и наиболее продвинутым молодежным группам:

1. индивидуализм;
2. склонность к мобильности и риску;
3. ценность разнообразного трудового опыта;
4. высокий престиж работы в НЕгосударственных (внебюджетных) структурах;
5. рыночный, а не партийно-бюрократический карьеризм;
6. потребление, ставшее одной из основных форм молодежной активности и превратившееся в способ самопрезентации и самостроительства;
7. доминирование материальных ценностей над идеологическими;
8. восприятие профессионального статуса, качественного высшего образования, материального благополучия как маркеров социального успеха, а денег — как прямого эквивалента свободы и независимости;
9. индивидуальная стилистика, эксклюзивность, различные способы индивидуального экспериментирования;
10. стеб, ирония, личностные перфомансы в самопрезентациях, отход от «чистых» жанров.

Когда мы говорим об участии или не участии молодежи в правозащитной работе, стоит обратить внимание на то, кто в основном участвует в подобных движениях и организациях. Среди современных российских правозащитников можно выделить взрослый и молодой состав. В первый входят диссиденты, бывшие комсомольские работники среднего звена и сотрудники правоохранительных органов. Молодая когорта представлена студентами по специальности «социальная работа», участниками лидерских тренингов и школ, призывниками, выступающими за альтернативную службу, а также чиновниками региональных КДМ, сотрудниками фондов, членами демократических партий. Думается, что развитию у нас в стране молодежных движений мешает сохранившийся советский стереотип о том, что правозащитники – это те, кто «качает права» и те, кто впоследствии становятся диссидентами. Немаловажную роль играет и то обстоятельство, что правозащитная деятельность во многом контролируется западными фондами.

Греков:

Гражданское самосознание молодежи на самом высоком уровне. Мы все любим Родину, считаем себя патриотами. Но все, в том числе и общественные мыслители, и молодежные группы, по-разному понимают, что такое государство, в котором мы живем. Но и государство не определилось с тем, что оно такое. У нас герб одной системы, гимн — другой, президент – третьей, из закрытого клана, который говорит разные вещи разным людям на разных языках. Общество дезориентировано! И когда мы начинаем говорить о формировании гражданского самосознания, мы в первую очередь должны понять, гражданами какой страны мы являемся. Гражданское самосознание во всем обществе дезориентировано. И это не молодежная проблема.

У молодых, в отличие от некоторых других групп, есть четкое внутреннее ощущение того, чего они хотят. Российская молодежь имеет четкий заданный вектор внутри. Наша молодежь более политизирована, чем люди среднего возраста. Ключевым словом в прошлом столетии было слово «ВОЛЯ». И «возбуждение воли» позволяет людям делать невероятные вещи. В высказываниях Путина есть колоссальная опасность — он подбирается к слову воля! Сгустки молодежной энергии, при условии наличия единой политической воли, вполне подчиняемы. Я думаю, сейчас есть определенный государственный заказ. У влиятельных богатых людей есть мощный заказ на проект, который призван поменять то, о чем мы говорим, – сознание молодежи. Вот «Казантип», я имею в виду уникальный проект «Республика Казантип», где есть конституция, гимн, президент, министры, визовый режим. «Маленький проект Великого казантипского народа». Это тоже пример воли единого лидера, подчинившего тысячи людей одной культурной концепции, идея которой — найти идентичность. И само слово «идентичность» для всех означает разное.

Другие примеры удачных проектов, которые уже существуют в России, — «Правозащитное действие» Александра Юрова, «Первое свободное поколение» Володи Шмелева, «Молодежный парламент» Жени Гвоздевой. Это уникальные проекты, финансируемые «ЮКОСом». Надежда Серякова Фонд «Новые перспективы» — одна из самых известных правозащитниц. И подобных молодежных проектов сейчас уже можно набрать порядка пятнадцати. Потом центры гражданского просвещения, они открываются по всей стране: в Самаре, Краснодаре, Астрахани. Государство в это включилось и дает деньги. Их лидеры… они не следуют моде, они создают моду — говорят, куда надо поехать, как надо выглядеть. Но и потребность внутри самой молодежной массы колоссальна. Надо собрать вместе молодежных лидеров, правозащитников и олигархов, так сказать встретиться с «заказчиком». Старшее поколение не в состоянии формировать и закладывать новые гражданские традиции. Есть идея обсудить «молодежный общественный договор». Центр «Регион» должен быть точкой социального напряжения в этом направлении. Есть много молодежных сетей, уже развитых.

Костерина:

Молодежи все равно к кому присоединяться. Гражданское самосознание отсутствует даже у скинов. У молодежи есть одно желание — тусоваться. Для них, по существу, не важна идеология, им все равно с кем тусоваться.

Греков:

Скины скинам рознь. Но я согласен, на общую идею уже никого купить нельзя. Это зависит от политических элит. Традиции должны формироваться молодыми — Мы должны предложить новую молодежную политическую традицию. «Казантип» затусован, но он, тем не менее, формирует свою политическую традицию. Мы пока не предложили на рынок продукт, который бы интересовал всех. Мы должны предлагать новые культуры государству, а государство должно формулировать спрос. Задача заключается в том, чтобы найти новые языки диалога с властью! Главное — преодолеть информационный вакуум. Нужны люди, способные управлять информацией с тем, чтобы она доходила и к чиновнику, и к бизнесмену.

Омельченко:

Главное – понимать, а не управлять.

Греков:

Есть люди, которые предсказывают и формируют моду. Опять сошлюсь на «Казантип». Как формируется понимание? Общение — понимание — взаимодействие. Сначала – общее проведение времени. Гораздо проще вечером вместе выпить, а потом на утро договориться. Люди, возвращающиеся с «Казантипа», активно взаимодействуют между собой - и на отдыхе, и в бизнесе. Россия нуждается в модернизации, в том, чтобы найти новое знание и понимание молодежи. Московская школа политических исследований привозит в Москву чиновников из провинции и «осовременивает» их, человек возвращается в регион с другим мышлением.

Старкова:

Насколько я знаю, идея «Казантипа» возникала как неформальное объединение людей, а когда возникает формальная структура, то движение перестает быть самодеятельным.

Греков:

Президент «Казантипа», который имел тотальную власть, пошел на выборы парламента, назначил министров. Он отказывается от единоличной власти, потому что ему нужна активная молодежь, которая хочет заниматься сама собой.

Женжеруха:

Если проследить успешность общественных организаций в Ульяновске, то их лидеры сформировались под влиянием «взрослых» политиков. Навыки самоорганизации не сильны в Ульяновске. У меня возникают сомнения, что наша молодежь способна к какой-то самоорганизации.

Банникова:

Я хочу сказать, что сама обозначенная тема — формирование гражданского самосознания… Во-первых я ее не понимаю, потому что я — не политтехнолог, не политик, не административный сотрудник, я не могу рассуждать об этом процессе формирования с точки зрения его «делания». Я только могу рассуждать как социолог, т.е. оценить этот процесс формирования гражданского самосознания. Во-вторых, я не понимаю, что такое самосознание. Поэтому, я от него уйду и буду говорить, наверное, о гражданском самоопределении. Небольшой бэкграунд: полтора года назад я занималась изучением общественных организаций и их роли в решении социально-значимых проблем. Я рассматриваю формирование гражданского самосознания как определенный коммуникативный процесс, в который включается, с одной стороны, сама молодежь, и, с другой, те многочисленные институты, которые этот процесс поддерживают, а также направляют и вырабатывают его идеологию. Тут уже была затрагивалась проблема включения молодежи в этот коммуникативный процесс. Процесс формирования гражданского самоопределения можно анализировать и как своеобразную когнитивную практику, в процессе которой молодежь научается выстраивать отношения и принимает правила игры «каким образом поддерживать эту коммуникацию». Ресурсные фонды, общественные организации и Комитет по делам молодежи — это тоже своего рода такие медиаторные организации, которые должны поддерживать этот коммуникативный процесс, инициируемый молодежные организациями, чтобы услышать и донести их мнения до властьимущих. Я вижу еще такое исследовательское поле как изучение Интернет и идеи электронного правительства и электронной демократии, когда функция этим медиаторных институтов минимизируется, и молодежь может напрямую обратиться к правительству — выразить свои требования и т.д.