Гарифзянова А.Р.

Исследовательский дебют или «условно черная» среди скинов1.

В данной статье я хотела бы рассказать о своем исследовательском опыте по проекту изучения ксенофобских настроений в молодежных компаниях г. Воркуты. Вообще понятие «исследовательский дебют», вынесенный в название работы, как нельзя лучше характеризует то, что я пережила, будучи в «поле». В этой статье я хотела бы описать скорее не факты этнографического погружения в изучаемую среду, и даже не открытия, выводы, к которым я пришла в результате исследования, а скорее мои эмоциональные личностные переживания, внутренние трансформации, происходящие со мною во время включенного наблюдения, другими словами, то, что меня в какой-то степени изменило. 

Итак, я стала исследователем,  и мне предстояло отправиться в Воркуту. Мне выпало стать «своей» среди тех, кто не просто был мне незнаком, но чужд по духу, по образу жизни, по воззрениям. В своем поведении я должна была найти «золотую середину» между игрой и искренностью, между искусственностью и естественностью. Мне повезло, что установление первичного контакта был решен еще на предыдущем этапе исследования. Сказать, что я была готова к нравственным проверкам, это значит, ничего не сказать. Я осознавала, что мне предстоит испытание. Также я понимала, что погружение в чужую среду, с которой я не просто никогда не контактировала в жизни, но и не приемлю по этическим соображением, не может не оказать влияния на меня как на личность. До «поля»2 я пыталась выстроить в голове некую стратегию своего поведения в кругу тех, кем я должна была стать, если не близкой подругой, то, по крайней мере, хорошей знакомой. А больше всего я опасалась, что никого не найду, ни с кем не смогу найти общего языка и в итоге все провалю. Мне казалось, выход только в том, чтобы главное – это «играть из себя дурочку», которую вынудили заниматься тем, что изучать скинов, узнавать их мнение по поводу всего в жизни и т.п. Мне думалось, что так, воздействуя на жалость и используя авторитет предыдущего исследователя, я смогу решить все поставленные задачи. Одного я не представляла, что «игры» во время включенного наблюдения не может быть, ты живешь полноценной, обычной жизнью, наполненной повторяющимися событиями, только это жизнь не твоя, а «чужая». Ты, словно «надеваешь» на время чужую судьбу и пытаешься через это добиться своей цели. Однако наступает момент, когда ты ясно осознаешь, что не бывает так – настоящая и другая жизнь, как не бывает деление поведения – здесь я – социолог, сторонний наблюдатель, а здесь – я – человек со своими эмоциями и переживаниями. Оказалось,  для меня совершенно невозможным стало проведение четкой черты между этими состояниями моей личности. Возможно, с одной стороны, это мешало объективно и трезво смотреть на происходящее «в поле» со мной, однако сейчас, время спустя, я думаю, что это стало главной причиной того, что у меня получилось, будучи исследователем. Я была с информантами такой, какой была и в реальной жизни, я была самой собой. И, наверное, поэтому также эмоционально реагировала на все, что делала меня несчастной, грустной или, наоборот,  счастливой и радостной. В «поле» я престала воспринимать информантов, а в основном, это были ребята из среды скинхэдов как людей, с которыми я познакомилась «на время», у которых мне надо взять интервью. Не знаю, в какой момент они стали для меня больше, чем просто те, кого я приехала изучать, наверное, с того момента, как мы совершили невероятную ночную вылазку в заброшенный район города – Рудник.

Вот отрывок из моего дневника об этом событие: «М. и С. лежали на диванах, положив друг на друга ноги, и явно не хотели идти, мы вышли с Элей к выходу, А. за нами, потом Эля сказала – может не надо беспокоить М. и С., раз они не хотят провожать? А. не согласился с этим и сходил что-то сказал им и вернулся из комнаты уже с ними. Мы пошли. По дороге А. предложил сходить и показать нам Китайскую стену, где очень опасно. Мы пошли. Парни бегали по лабиринтам коридоров, орали, пугали нас, чувствовались, что они в своей стихии. Проверяли нашу реакцию. Я старалась вести себя не как запуганная дура, пытаясь вспомнить о чем-то приятном, не обращая внимания на то, когда из-за поворотов нападали парни с криком «ух». Потом А. предложил сходить на Рудник. С. не хотел. Стонал – может не надо? Однако мы пошли – так захотел М. и А. По дороге М. купил пива себе. А. отказался, т.к. холодное пиво пить – это дурь, по его мнению, можно заболеть. Подошли к реке, А. взял меня за руку, помог перелезть, показал, как рушится берег и камни летят вниз. Летом по его словам это очень красиво и смотрится как в скалах обрывы. До того как идти на ту сторону С. и А. раз сто сказали, какой мост опасный там. Мы стали перелазить мост, вначале держась за боковые перекладины над пропастью, потом вышли на сам мост, оказавший не таким страшным. А. всю дорогу помогал идти, подавал руку, то мне, то Эле. Выполнял он свою роль мужчины сильного на сто процентов, причем еще в подвале он не давал шансов вести себя подобным образом другим ребятам.

Мы вышли к концу мосту там высветили слова «кто пройдет, тот не проживет и 7 дней». Выйдя к Дворцу культуры, парни спрятались, оставив нас в полной темноте, где над нами возвышался Дворец с пустыми черными окнами. Жуткое зрелище. Но было так здорово!! Мне ужасно все нравилось, сердце колотилось внутри меня… Я осталась внизу. Парни стояли, ждали у входа. Потом мы узнали, что летом они часто бывают здесь. Играли в игры (название японского фильма, где бегают, ползают), кидались шифером с крыши одного дома на другой. Все вспоминали со смехом. Мы стали спускаться ниже к котельной и парни стали кричать «о-еей!». Когда мы возвращались в город, рассвело.

Вообще этот день (6 окт.) был странным. Мы думали, пытались выстроить стратегию, объяснить как-то поведение скинов – «что это? Ребячество? демонстрация возможностей? А может просто так вот  - живут?» Сидя в подвале, было столько разговоров, практически ребята, а более всего А., давали ответы на все наши вопросы о нетерпимости, о свободном времени, об отношении к женщинам, о себе и т.д. Мне было так хорошо, и непринужденность этой ситуации как-то удивляла. Я думала – как так? А. и за ним все остальные ведут себя очень осторожно (на звонки чужие не отвечает А., к примеру), и тут с нами так свободны? С чего?! Хотя А. в разговоре обозначал некоторые темы как запретные, на которые он не будет говорить, например, когда речь зашла о том, как он пытается поменять ситуацию жизни своими мыслями и делами. На вопрос – как именно? – он сказал, что это считается аморальным и даже криминальным. На вопрос – почему он не хочет говорить? – он еще раз сказал, что это криминально, и касается не только его, а других еще людей, поэтому говорить не будет … Все было странным в этот вечер».

С этого момента, мне стало казаться, что я полностью стала своей в компании скинов – мне доверяют, звонят, приглашают сами встретиться и т.д. Однако «поле», как показывает практика, не бывает предсказуемым и в чем ты вчера была уверенна, сегодня оказывается иллюзией. Все как в жизни – доверие граничит с недоверием, обман с правдой, лицемерие с искренностью. Впервые в жизни мне напомнили о моей этичности как о недостатке. Я приехала изучать ксенофобские настроения молодежи по отношению к кому-то мифическому человеку, но не по отношению к себе, никогда не думала, что стану тем, кого причисляют к «условно черным». Что значит быть на месте тех, на кого направлена неприязнь, почувствовать это оказалось для меня столь же неожиданно, сколько поучительно для меня самой.  Из дневника: «Во мне боролось два начала – я как исследователь, потому что впервые А. при двух парнях вообще стал говорить на подобные темы и я понимала, что должна продолжать говорить об этом, и я как человек, как Гарифзянова Альбина Раисовна – татарка по рождению, которая всегда знала, чувствовала себя татаркой, но которая никогда не чувствовала так ярко на себе тот факт, что это неприятно может быть кому-то!!! Именно неприятно кому-то быть и говорить с татаркой, а значит – с Альбиной. Я и не думала, что со мною общается человек, смеется, прикалывается, рассказывает, слушает только потому, что я вроде бы похожа на русскую, но то, что я из Татарстана - уже все меняет. … мой минус, что я живу в Татарстане, а вот если бы я сказала, что живу в Подмосковье при таком «лице» как у меня, тогда бы его мировоззрение не страдало бы. Получается так?! Я в принципе так ему и все говорила и постепенно понимала, что уже могу перейти какую-то грань в «поле», которую лучше не переходить. Это не вопрос безопасности. Я даже, если б сказала ему, что я – азейрбаджанка, то чувствовала бы себя все равно в полной безопасности. Дело просто в чувстве унижения, которое я испытала. Невероятно, но мне даже не с чем сравнить это чувство! Я помню в детстве в школе, русские девочки говорили, что я иногда с акцентом говорю  в сентябре, так как я все лето жила в деревне у бабушки, говорила там, на татарском языке… Иногда они смеялись надо мною, говоря, что  «все татары неграмотные». Помню ярко разговоры отца, когда наступило время в республике национального подъема, когда татарином быть стало «модно», престижно, ну, по крайней мере, не стыдно, так вот отец говорил, что пусть «все русские учат теперь татарский», что, мол, он отлично помнит времена, когда над ним смеялись в городе взрослее его девушки, где он продавал картошку или как в армии он вначале службы знал только слово «мама» по-русски. Все эти воспоминания нахлынули на меня. Но, тем не менее, опыта того, чтоб мне в лицо говорили публично, что я «условно черная», а для меня – это значит хуже них, неполноценная, тупая, урод, мне никто не говорил. И даже слова А. потом, что «я его совсем не слушала», что «он говорил у всех наций есть хорошие и плохие люди» - меня совсем не успокоили. Единственным выходом я видела тогда – уйти самой. Я просто не могла больше находиться в зале. В зале, где до этого чувствовала себя как дома, уютно. Сердце так билось в голове, будто выскочит! Я понимала, что единственной моей реакцией сейчас может стать гнев, бешенство, так как я всегда так реагирую на унижения что ли, я всегда нападаю словами. Не хотела портить «поле», поэтому решила уйти, но при этом я продемонстрировала свои эмоции молча, не выражая словами свой гнев. Этого оказалось достаточно, чтоб все поняли – я крайне обижена. Я вышла на улицу и так плохо мне стало, что, просто уткнувшись в кирпичную стену дома, заплакала. Эту стену, это место я никогда не забуду. И потом пошла в направлении остановки. За тем за мною вышел Антон. Он несколько раз сказал подождать его и несколько раз спросил меня – всегда ли я такая эмоциональная? Я не выдержала, хотя я сейчас понимаю, что не нужно этого было говорить, и сказала, что «трудно сдержаться, когда тебе открыто говорят, что ты – урод, но при этом до этого демонстрируют нормальное общение по отношению к тебе». Далее он извинился и то своеобразно, сказав «ну, что теперь мне, извиняясь встать на колени?!». И еще он сказал, что «я могу сейчас сделать то, о чем могу пожалеть или не пожалеть потом». Вот эти слова заставили меня вспомнить о том, что я, прежде всего исследователь. Если б это было бы в моей «реальной жизни» я, наверное, не позволила бы себе говорить с ним, толкнула бы его, обозвала и ушла. Рациональное зерно во мне восторжествовало». Это событие разделило включенное наблюдение на две части – до и после. А. уже позже сказал, что он никогда бы не стал начинать общение со мною, если бы знал, что я татарка и «вообще меньше было проблем, если б я наврала,  по его мнению, было бы лучше, что из-под Калуги».

Вообще, в конце моего пребывания в Воркуте, все больше стало размышлений о понятиях дружбы, понимания и лицемерия. Еще, будучи в поле, мне казалось, что я изучаю группу молодых людей, придерживающихся ксенофобских взглядов, пытаясь понять источники этих позиций, но параллельно я постоянно постигала и свое отношение к тому, что говорили ребята. Теперь я с уверенностью могу сказать, что воркутинский кейс мне позволил увидеть себя другой, понять многое не только лишь вокруг себя, но и внутри себя самой. Вторым открытием для меня было то, что изучением занималась не только я, но и сами ребята – они тоже исследовали меня, пытаясь найти объяснения того, что я делаю в их городе, в их среде. Тем не менее, не следует преувеличивать «значения открытий, сделанных в поле»1 и не следует забывать, что в «поле» нет правил – никогда не знаешь, как и что произойдет с тобой дальше. Невозможно сразу определить для самой себя – лицемеришь ли ты ради достижения исследовательских целей или ты искренне пытаешься понять человека?

Как исследователь меняет «поле» своим присутствием? И, наконец, каким образом, не нарушая этики и своих обещаний, демонстрировать публично набранный материал и то, что сказано было как «другу», тому, кому оказываешь доверие? – эти вопросы этики возникли для меня лишь, когда я вернулась из Воркуты. Именно в этот момент ясно осознаешь значение слов - «не навредить». Дилемма между желанием представить  результаты совей работы в разных форматах (тексты интервью, фотографии, видео) и обещанием информантам «не демонстрировать их» становится явной, когда стал решаться вопрос о визуальном материале – «убирать лица информантов или нет?» С одной стороны, я обещала скрыть их лица, а, с другой стороны, «замазывая лица» мы теряли живое общение с реальным человеком, терялась та симпатия, которая и привлекала нас в ребятах, в конечном итоге. Сейчас меня не отпускает ощущение, что я нарушила этические правила, я обманула, не сдержала данное слово, а значит, использовала ребят как информационный ресурс. И все мои рассуждения о том, что «они стали больше, чем информанты» и к ним я стала испытывать дружеские чувства, подвергаются сомнению и, прежде всего, мною самой. Это противоречие, на мой взгляд, и есть главное в этнографическом исследовании для личности социолога. Это испытание. Рано или поздно, в «поле» или после возвращения исследователь должен решить для себя два вопроса – что важнее человеческие отношения с информантами или профессиональные достижения, ради которых сознательно идешь на нарушение некоторых этических норм? И осознать до какой степени информанты допускают проникновение исследователя в свою жизнь или, выражаясь словами одного из респондентов по отношению к социологу, «до куда вы можете залезть?»  Как это не странно, но я не знаю ответов на эти вопросы.

По окончанию кейса, привыкание к своей жизни было не так болезненно, как мне казалось, будет. Больше меня интересовал вопрос моей компетентности – сохранила ли я границу между субличностью социолога и собственным «я»? Не наиграна ли была моя искренность в «поле»? И какая я вернулась домой – «настоящая» или «воркутинская»?

 

 

Список литературы

1. Омельченко Е. Л. (2004) Как измерить поверхность Земли, или к вопросу о техниках триангуляции / Полевая кухня: как провести исследование / Под ред. Н. Гончаровой.  Ульяновск: Изд-во «Симбирская книга», 2004. С. 159 - 173.

 

1 Хочу поблагодарить коллег и друзей из НИЦ «Регион» за ценные советы, а также огромное спасибо ребятам из г. Воркуты.

2 До включенного исследования

1 Омельченко Е. Л.  Как измерить поверхность Земли, или к вопросу о техниках триангуляции / Полевая кухня: как провести исследование / Под ред. Н. Гончаровой. – Ульяновск: Изд-во «Симбирская книга», 2004. – С. 173.